К вопросу о смыслогенезе

Психонетические практики подводят нас к пониманию того, что смыслы по своему происхождению могут быть двух типов. Первый — это смыслы, чьи причины имеют реактивную природу. Они возникают в сознании как ответ на приходящий стимул. Эти причины могут лежать в культуре, языке, памяти, психических структурах. Посредством смыслов этого типа сознание формирует гештальты восприятия из неоформленного перцептивного потока. В рамках психонетического подхода принято считать, что Тьма кромешная¹ не является источником смыслов, но при своём соприкосновении с миром Сознания «вынуждает» последнее отвечать на такое соприкосновение. Между Тьмой кромешной и Сознанием складывается своеобразный паритет — равновесие между принудительностью и ответом на неё, именуемое феноменальным миром. В этом сценарии чувственному стимулу или образу сознание реактивно подбирает наиболее подходящую смысловую конфигурацию, в результате чего тот становится понятым и узнанным. Так возникает феномен, который мы теперь можем отнести к области известного. Смысл здесь вторичен — он обусловлен стимулом, а его истоки, хоть и лежат в сознании, но столь неясны, что вряд ли могут поддаваться хоть какой-то интроспекции.

Второй тип — это те смыслы, чьё происхождение имеет активный характер. Здесь сознание уже не подбирает, а порождает смыслы из условного «ничто» в необусловленных творческих актах. Их появлению ничего не предшествует, у них нет причин, кроме ничем не обусловленной Воли. Ко второму типу могут быть отнесены и те смыслы, которыми субъект «произвольно» наделяет обнаруженные им чувственные стимулы — в этом случае говорят о переназначении или переописании явлений феноменального мира.

Смыслопорождение является главной целью психонетических практик, направленных на освобождение от принудительности реакций на стимулы и на пробуждение активности сознания. Вопрос о том, по каким критериям мы можем отличить первый тип смыслов от второго, остаётся дискуссионным, но при непосредственном столкновении с опытом необусловленного порождения смысла такая разница столь субъективно очевидна, что обычно не требует каких-либо внешних подтверждений.

Эти два типа смыслогенеза подробно рассмотрены в работах О. Г. Бахтиярова. Их объединяет то, что в обоих случаях смыслы конституируются сознанием в актах прямой интенции.

В данной статье мы подробнее остановимся на третьем варианте происхождения смыслов, который не относится ни к обнаружению, ни к порождению. Описание этого типа смысла можно встретить в разных традициях и у многочисленных авторов под самыми разными названиями: прямое усмотрение, откровение (в том числе религиозное), видение, непосредственное познание, мистическая интуиция. Все эти явления объединяет то, что смысл «сообщается» субъекту в рамках встречи с «Иным». Такой способ смыслообразования не является ни пассивным (это не то, что лишь происходит или случается со мной), ни активным (это не то, что делаю только я). В частности, к нему может быть применено такое описание, как «синергийное созерцание».

Несмотря на то, что опыт прямого усмотрения довольно редок (это скорее исключение, чем правило), его яркое эмпирическое отличие от первых двух типов смыслообразования настойчиво требует расширения классификации приведённых выше смыслов.

На территории академической постфеноменологической науки ближе всего к описанию причин смыслов, предъявляемых сознанию, подошёл Жан-Люк Марион² со своей концепцией «насыщенного (избыточного) феномена».

Насыщенный феномен — это такой феномен, чья данность радикально превосходит возможности его формирования субъектом: он не поддаётся интерпретации, не укладывается в горизонт ожидания и являет себя с избытком созерцания относительно любого понимания. В насыщенном феномене смысл не навязывается субъектом форме и не добавляется к ней, а словно «просвечивает» сквозь неё в направлении субъекта. Форма здесь служит своего рода «каналом», через который избыточный смысл становится доступен в актах интуитивного контр-интенционального познания объекта — возникает ситуация обратной интенции, при которой интенциональные акты реализуются через субъекта, а не исходят от него.

Примерами насыщенного феномена, в соответствии с Марионом, могут являться: икона, взгляд Другого, историческое событие, смертельная болезнь, опыт истины (и вообще любой мистический опыт), произведения искусства, природные явления, ландшафты и многое другое. Насыщенный феномен противопоставляется бедным или пустым феноменам (они даны не с избытком, а с нехваткой данности — в них почти нечего «видеть»): абстрактным категориям и понятия, математическим и логическим объектам, выхолощенным предметам повседневного мира и т. п.

Поскольку смыслы, вообще говоря, «принадлежат» сознанию и не могут объективно существовать вне его, под «смыслом насыщенного феномена» следует понимать то действие, которое он оказывает на созерцающего. Так, например, гениальная картина может захватить всё внимание зрителя и радикально изменить его состояние. Безусловно, такое действие неизбежно отражается в сознании как новый смысл — теперь этот смысл усваивается сознанием, он a posteriori становится моим, но первичное действие насыщенного феномена сознанием присвоено быть не может.

Как было упомянуто выше, одной из ключевых характеристик насыщенного феномена является непосредственность: данность феномена не создаётся сознанием, а «предоставляется» ему. Если в классической феноменологии Гуссерля инициатива в явлении феноменов принадлежит познающему субъекту, то у Мариона феномен наделяется «самостью», которая позволяет ему показывать себя. Таким образом, насыщенный феномен сам инициирует встречу, но только от субъекта зависит, состоится она или нет. Одним из ключевых оснований психонетики является результативность. Это требование сохраняется и в нашем случае, только результатом психонетической практики должна стать не гарантия встречи и диалога (такая гарантия a priori невозможно), а выполнение необходимых для встречи условий.

Первым условием встречи с насыщенным феноменом выступает отказ от предвзятости и сознательное ослабление привычной интенциональной направленности — от стремления присвоить феномену смысл. Познавательная инициатива субъекта подлежит редукции — в противном случае субъект будет сталкиваться лишь с собственными репрезентациями, когда объект предстаёт сознанию предвосхищённым и полностью постижимым. Психонетическая практика здесь должна быть направлена на приостановку интерпретации как в активном, так и в пассивном режимах.

Вместе с тем субъект не должен впадать и в крайность гипертрофированной редукции, при которой объект обессмысливается настолько, что начинает разрушаться как гештальт. Под гиперредукцией следует понимать не естественное ослабление привычной интенциональности, выражающее себя в виде неделания, а активное делание, имеющее целью принудительную (и даже искусственную) остановку функции гештальтизации — обессмысливание. В этом случае при взгляде на картину вместо освобождения взгляда от ожиданий и интерпретаций мы блокируем любое осмысление и не позволяем её действию развернуться в нашем сознании в виде смысла, что лишает нас возможности взаимодействия с ней.

Результатом правильной редукции должно стать созерцательное состояние пассивной активности. Важно подчеркнуть, что «пассивная активность» не сводится к безвольному расслаблению. Это собранная бдительность, тонкое равновесие между усилием и принятием: субъект перестаёт «добывать» смысл и вместо этого направляет силы на поддержание особого пространства, в котором феномен способен проявиться.

Второе и, пожалуй, самое важное условие — достижение состояния открытой восприимчивости. Субъекту необходимо стать открытым избытку данности и тем смыслам, которые феномен «сообщает» о себе. Такая открытость носит характер доверия и внутреннего согласия — именно она создаёт ту почву, на которой становится возможной встреча с радикально Иным.

Заметим, что одной лишь открытости к феномену может быть недостаточно — выражаясь метафорически, феномен «должен понять», что от него требуется «показать себя» субъекту (конечно, эта рекомендация относится к взаимодействию особого рода, где субъект не принуждает объект, а создаёт условия для взаимного раскрытия).

Таким образом, взаимодействие с насыщенным феноменом требует от субъекта навыка одновременного удержания противоположно направленных действий. Причём таких дипольных пар действий может быть несколько: они находятся в разных плоскостях, каждая из которых отвечает за решение своей отдельной задачи. Их сочетание должно быть точно выверенным и приводить не к смешению интенций или получению их «среднего арифметического», а к тонкому динамическому равновесию в образующемся «промежутке» между ними. Только такое удержание позволит точно балансировать на грани между намерением и открытостью, редукцией познавательной инициативы и герменевтической готовностью к переживанию феномена, прямой и обратной интенциями. Навыки подобного уровня могут быть обеспечены психонетическими практиками, связанными с управлением несколькими параллельными процессами и неравновесными средами, а также с удержанием двухпоточности внимания.

Выполнение перечисленных выше условий не гарантирует созерцания, поскольку никакая встреча и никакой дар не редуцируются до механической детерминированности. Но если субъект, которому являет себя феномен, готов принять его данность во всей полноте, происходит акт прямого постижения (усмотрения) объекта созерцания. В этом случае субъекту открывается то иное, что просвечивает сквозь видимую форму. Такой опыт всегда поражает своей непредсказуемостью: возникновение у субъекта чувства удивления и изумления может служить критерием того, что встреча действительно состоялась. Оно рождается при соприкосновении с тайной — с тем, что не укладывается в рамки ожиданий и не поддаётся немедленному осмыслению. Типичная реакция на соприкосновение с насыщенным феноменом выражается словами: «Я такое точно не мог придумать». Эта реакция может сопровождаться отчётливым переживанием «не моё», «источник — не я» — всё это указывает на то, что данный смысл изначально не был «изготовлен» самим субъектом.

Другим критерием выступает наличие «апофатического эффекта»: феномен никогда не может быть до конца понят, исчерпан или адекватно передан в языке. Его избыточность неизменно превосходит любые категории и языковые средства, которыми располагает субъект, — именно этот неустранимый «остаток» и носит апофатический характер. В том случае, если насыщенный феномен всё же становится полностью понятным и подконтрольным субъекту, можно считать, что сознание свело его к тому, что Марион называет «идолом» — к очередной репрезентации.

Как было сказано выше, первый тип смыслообразования носит принудительный характер. Даже если на соприкосновение с Тьмой кромешной сознание отвечает активно (произвольно порождает в ответ смысл), такой ответ всё равно обусловлен стимулом, поскольку сознание не может на него не ответить. В психонетической парадигме единственным способом уйти от такой принудительности является пробуждение необусловленной активности сознания и порождение смысла Волей, являющейся теперь единственной его причиной. Но в подобной картине мира мы можем обнаружить не только беспредельную свободу, но и намёк на метафизическое одиночество.

В случае соучастия в феноменализации избыточной данности насыщенного феномена сознание может принять дар избытка и свободно ответить на него, в том числе ответным даром, но не обязано это делать — здесь нет принудительности. Такое соучастие в явлении со стороны субъекта заключается в наиболее полном раскрытии данности и может быть расценено как сотворчество в случае её воплощения в мир смыслов или в мир форм. В качестве примера подобного сотворчества можно вспомнить Микеланджело Буонарроти, которому приписывается следующее высказывание: «Я видел ангела в мраморе и высекал, пока не освободил его».

Можно утверждать, что одной из приоритетных задач психонетики является эмпирическое обнаружение насыщенных феноменов как особого класса явлений, их категоризация и изучение их свойств. Исследования в этом направлении способны приблизить нас к пониманию того, каким образом и в какой степени этот мир творится нами, а в какой — уже дан нам в качестве Дара и источника смыслов.